achulik (achulik) wrote,
achulik
achulik

Мужчины без женщин.

Учебка.(часть первая)

«Армия – хорошая школа, но лучше

пройти ее заочно.»

(Солдатский фольклор)

Из двух зол – жениться или идти в Армию, он выбрал меньшее. Выбрал Армию.


Милая и нежная «брошенка» оплакивала бежавшего реинкарнированного кобеля. Несостоявшаяся тёща успокаивала дочь:

- Зачем тебе нужен этот непутёвый? Родим и воспитаем без него. Дитё - это наше бабье счастье.

Макс пожалел о своём выборе уже через неделю после призыва.

Отсутствие элементарных удобств привычной жизни и, главное – женского тепла, делала жизнь невыносимой.

Чисто мужской коллектив, придавленный Армейским Уставом, где правит старший по чину, а не по разуму, с элементами уголовной узаконенной традиции, пробуждали забытые инстинкты братьев меньших.

Новобранцев выстроили в две шеренги и плюгавый мальчишка в армейской форме и лычками сержанта, как индюк, вздувшийся своей значимостью, противным высоким голосом вещал:

- Сейчас я буду называть фамилии и в ответ должен слышать чёткое: – Я! И кого я называю, делает два шага вперёд перед строем. Понятно?

- Козменков!

- Кузменков, - поправил новобранец, делая два шага вперёд.

- Какая разница! – парировал сержант-индюк.

- Дусенбабаев!

- Дусенбаев, - поправил очередной призывник.

- Какая р – разница! Бабай, он и есть бабай!

Исказив все фамилии, грозный сержант с нулевым ай кью, сообщил вышедшим из строя, куда попал и Макс, что эта гвардия придурков отправляется в Самаркандскую танковую учебку.

Подошёл «покупатель» - молодой лейтенант, приказал выстроиться в шеренгу по двое и увёл обречённых на службу за собой.

***

Жёсткое солнце Самарканда, знававшее Чингиз Хана и Тамерлана, терпеть не могло белокожих. Через неделю десяток призывников попал в медсанчасть с высокой температурой и тяжёлыми солнечными ожогами.

А надпись в большом армейском туалете на тридцать очков, предупреждала курсантов:

«Кто прошёл Самаркандскую учебку, тому не страшен Бухенвальд».

Но кто-то в небесах был милосерден, Бог до поры ведет не безнадежных грешников.

К радости Макса и его братьев по несчастью пришёл Приказ Командующего Среднеазиатским Военным Округом о передислокации танковой учебки в Отар, что под Алма-Атой, где климат более комфортный.

Но радость была преждевременной. После относительно комфортного трёхдневного путешествия в вагоне – «теплушке», где хоть немного удалось отоспаться, курсантов выгрузили на полустанке, окружённом голой степью, с выжженной солнцем жёлтой жухлой травой с редкими островками куцых деревьев.

Здесь и предстояло возродиться славной танковой учебке.

Среди безводной степи установили десятиместные брезентовые палатки. Расселили курсантов и приступили к строительству учебных и жилых бараков, совмещая его с процессом обучения правилам укрощения танков.

Высокогорное плато резким перепадом ночных и дневных температур изводило молодой организм. Привозная, густо хлорированная вода была горькой. Фурункулы, простудные и кишечные заболевания преследовали курсантов.

И вскоре историческая запись Самаркандской учебки перекочевала в общественный туалет нового места обитания: «Кто прошёл Отарскую учебку, тому не страшен Бухенвальд».

Привозная вода заливалась в объёмную цистерну, стоящую на двухметровых стальных ногах и отводом трубы с многочисленными сосками для умывания и утоления жажды. Большая яма – септик за сутки пополнялась и отчерпывалась в ночное время вёдрами на верёвках проштрафившимися курсантами.

Макс подружился с дерзким, под стать себе, парнем Есеном, утверждавшим, что он является прямым потомком Чингиз Хана.

В палатке на десять курсантов их авторитет был непререкаем.

Еврей Стёпка Шпак, пронырливый пройдоха, наладил связи с интендантской ротой и бесперебойно снабжал авторитетных товарищей сахаром и хлебом. Сам же, заядлый курильщик, не выпускал сигарету изо рта ни днём ни ночью. Это однажды заставило страдать всех обитателей палатки.

В одну из ночей, после отбоя старший сержант Карпенко заглянул в палатку своего взвода, втянул ноздрями воздух, выругался матом и крикнул:

- Взвод, подъём!

Курсанты выстроились в шеренгу перед палаткой.

- Кто курил? Шаг вперёд!

Трусливый Стёпка включил автозащиту, ушёл в себя, закупорил сознание.

- Так, - сказал взводный, - трусливые шакалы, нет виновных. Ищем улику.

Он взял с собой щуплого курсанта Семёна из Вологды в качестве ищейки и через минуту появился перед взводом. В ладони Семёна лежал скрюченный бычок – окурок сигареты.

- Это трагическая минута, - скорбно произнёс Карпенко, - многострадальный бычок погиб, не пережив предательства своего трусливого хозяина. Но он заслуживает достойного отношения к себе после смерти. С этой минуты все вы не доблестные танкисты, а похоронная команда.

Скорбная процессия во главе со своим командиром углубилась в освещённую луной степь. Четыре курсанта на развёрнутом за концы одеяле несли «труп» окурка сигареты. Замыкал процессию отряд со штыковыми лопатами на плечах.

Достойно, по - человечески похороненный «бычок» стоил бессонной ночи и без того измотанным службой курсантам.

Командир взвода Карпенко, отслуживший полтора года, по армейской иерархии «дед», как сам он выражался - положил на службу …., и дослуживал, читая книги и философствуя. Он вверил свой взвод в ведение молодого сержанта, немца Вольфа - командира второго взвода.

Молодой, ретивый, только сам окончивший учебку и оставленный в ней командиром взвода. В нем дух войны, как во всяком немце, был заложен на генном уровне. Даже порой командовал, занимаясь строевой выучкой, незаметно для себя переходил на немецкий язык:

- Друм линкс, цвай, драй!!!

Выносливый как бык, он выводил курсантов на кросс и внезапными командами:

- Вспышка слева!

- Вспышка справа! – заставляя их плашмя падать в колючую сухую траву на горячую землю, имитируя защиту от ударной волны при ядерном взрыве.

Практические учебные занятия продолжали череду «удовольствий» с садистским уклоном.

Для курсантов, как приговор была команда на занятия по вождению танка.

Полигон с учебно – боевыми машинами находился в десяти километрах от расположения учебки. Поход под палящим солнцем, с кипящей фляжкой хлора, разбавленного водой в злой ад водителей – механиков, занимающихся ремонтом и обслуживанием неподъёмной раскалённой бронетанковой техники и, поэтому, носивших звание злых чертей.

Обучались за рычагами «чихараги» древнего танков Т – 34, другого танка курсантом не доверяли.

В кресле механика - водителя, в шлемофоне с ларингофоном - средством связи с механиком, находящимся в башне над головой, надо было проехать створу ворот, преодолеть подъём с остановкой и всё это под грозные злые окрики:

- Курсант, куда едешь? Левый рычаг на себя! Правый! Стой, идиот!

И тяжёлый сапог механика при каждом неудачном вираже пинал, как футбольный мяч голову бойца в спасательном шлемофоне.

Истерзанный, истощённый курсант ждал как райской благодати лишь три команды:

- Рота, стройся, на завтрак!

- Рота, стройся, на обед!

- Рота, стройся, на ужин!

Дефицит воды и вопрос мытья посуды решался просто. У каждого курсанта был полевой котелок, куда последовательно, с интервалом опустошения сначала наливалось первое, потом второе, а затем компот. Один по норме ломоть хлеба был лишь затравкой для молодого организма, и он ощущал вечный голод.

Вероятно, более других страдали таджики, которые становились в очередь у раздаточного окна и клянчили у короля кухни – хлебореза:

- Э, бача, нон хасми… (Э, друг, дай хлеба)

А завершался день построением и вечерней поверкой.

Перед ротой курсантов выходил старшина, производил перекличку личного состава, и требовал от командиров взводов предоставить проштрафившихся курсантов для ночной откачки вёдрами заполнившейся за ночь сточной ямы.

В очередной раз штрафники сделали шаг вперёд. Лишь у первого взвода не оказывалось таковых: из-за того, что командиру взвода «деду» Карпенко лень это было делать в течение дня, и поэтому он выходил перед своим взводом и произносил душевный монолог:

- Вы все - маленькие человечки, вот такие, - он показывал жестом расстояние между большим и указательным пальцем, - а мы из вас хотим сделать людей. А ну, на первый – второй рассчитайсь!

А после расчета объявлял:

- Каждый второй – герой! Шаг вперёд – вот они шакалы – штрафники!

***

Но всё «хорошее» когда-нибудь кончается.

На выпуске курсантов, перед отправкой в линейную часть, продолжения службы на боевых машинах, появился редкий гость, командир роты – кадровой офицер капитан Шишло. Любитель спиртного, он и сейчас был навеселе.

Макс, друживший на «гражданке» с соседскими мальчишками – чеченцами, шепнул на ухо Есену:

- Знаешь, как с чеченского переводится его фамилия?

- Как?

- «Шиш ло» - бутылку дай.

Есен захохотал. Шишло строго окликнул:

- Курсант, я понимаю вашу радость расставания с учебой. Но, поверьте, впереди у вас линейная часть – Ад второго уровня. А если у Земли есть задница, то она находится именно там, куда вы отправляетесь.

- Добрый человек, успокоил, - прошептал Макс.

Линейная часть (часть вторая)

Линейная часть танкового полка и городок Аягуз, куда распределился Макс, Есен и Степка Шпак, соответствовали определению капитана Шишло.

Минус пятьдесят зимой и за плюс сорок летом, волне комфортная адская среда обитания.

Городишко со сталинских времен имел славу политических ссыльных и проституток, что способствовало появлению новой деклассовой прослойки – политически грамотных проституток.

Три товарища попали в первый танковый взвод первой танковой роты.

Старшина роты, срочник казах Мэлс (гордое имя, производное от четырех заглавных букв имен – Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин) имел совокупные качества видения жизни этих крестных Ангелов, от глобального чувства справедливости, до маниакальной жестокости.

«Фазан» по иерархии неуставного кодекса, прослуживший год из двух положенных, он был авторитетом и для «салаг», отслуживших полгода и для полуторагодовалых «стариков».

Из вновь прибывших курсантов он выделил трёх товарищей.

Младших сержантов Макса и Есена назначил командирами танков, вместо ушедших в запас «дедов». Пройдоху, вездесущего ефрейтора Стёпку Шпака забрал себе «каптёрщиком» - хранителем ротного «НЗ» - неприкосновенного продовольственного запаса, сезонной одежды роты, портянок, белья и средств гигиены.

И вскоре жизнь троицы после «Бухенвальда» учебки стала более размеренной и сытной.

Стёпка Шпак, оправдывая свою коммуникабельную национальность, наладил связи с «хлеборезкой» солдатской столовой и вечерами, после отбоя, собирал друзей в каптёрке и устраивал чаепитие, заваривая в походном армейском десятилитровом бачке две пятидесятиграммовые пачки чая и называл своё пойло «чефиром».

Распечатывал «сухпоёк» и ночное сытное бдение с разговорами о заветной «гражданке» продолжались до полуночи.

Старшина Мэлс, азиат, дитя природы, не мог совладать с избытком половых гормонов, и почти каждую ночь тайно покидал расположение части, и проводил время в объятьях аборигенки – «политической проститутки», чем сполна пользовался Стёпка, организуя в его отсутствие ночные посиделки.

Новое пополнение с «гражданки» рядового состава, добавило в штат Макса «заряжающего» Алиева Исмаила, курда по национальности. По складу ума и образу мыслей он был копией Стёпки Шпака.

С первых же дней службы, Исмаил определился, что армия это не то, о чём он мечтал, и решил «косить» от неё до упора.

На первом же ротном построении, где старшина Мэлс объявил, что новое пополнение занимает верхние ярусы двуярусных кроватей, а старослужащие нижние, Алиев обратился к командиру:

- Товарищ старшина, меня нельзя класть на верхний ярус, у меня ночной энурез.

- Говори по - русски! – приказал старшина.

- Я ссусь ночами!

- Будешь спать надо мной, и будешь слетать с постели и бежать ссать в туалет. Сигналом к действию будет мой пинок снизу, и твой полёт вниз каждый час ночного времени, пока не излечишься

Это была борьба характеров. Кто – кого. Старшина строго выполнял свою миссию, с интервалов в час, сбрасывая Алиева ударом ноги снизу по сетке кровати.

Но однажды, вернувшись с ночных «политзанятий» от зазнобы в три часа ночи, он уснул мертвецким сном и ночной «энурез» Алиева выплеснулся наружу.

Старшине снился родной аул и летняя гроза, когда первые капли дождя упали на его лицо, он проснулся. Дикий рёв разбудил всю казарму,

Алиев вместе с матрасом был выброшен старшиной в коридор с адресным посылом к распутной матери.

Алиев отвоевал своё место на первом ярусе. А гитарист, душа компании «старик» сержант Куценко исполнил специально для старшины Мэлса песню Евгения Осина «Дождь и я», акцентируя внимание на первой строке песни:

«Жёлтый дождь стучит по крышам…»

***

Девять месяцев службы для Макса, как роды по срокам полноценного бойца.

Он возмужал, затосковал необъяснимой грустью. Тогда ему пришло письмо с родного края.

Любимая «брошенка» Ксюша писала:

«Здравствуй Максимушка, солнышко моё. Взаимно не любимая, но я люблю! Ты снишься мне постоянно, и я очень счастлива. Я во снах желанная, любимая.

Максимушка, счастье моё, спасибо тебе за нежность и любовь тех недолгих дней и ночей. Две недели назад я родила дочурку. Она такая лапушка! Только родилась, а головка в маленьких кудряшках и глазёнки твои. Она твоя частичка и я люблю её больше жизни. Я рада, Максимушка, ты читаешь моё письмо, касаешься его руками, а я чувствую твой взгляд и руки твои своими руками.

Ты, наверное, не вернёшься к нам, но пиши хоть иногда, это, же, ни к чему тебя не обязывает, а я через письмо коснусь губами твоих рук, прижму его к груди и гляну в глазки доченьки, и тебя увижу наяву. Ой, что-то сердце заболело, я напишу тебе еще, а может, ты ответишь.

Я отчество доченьке Алёнушке дала твоё, а фамилию мама велела вписать нашу. Я очень – очень скучаю….»

Максим застыл, лицом зависнув над письмом. А душа колотила больно сердце. Он увидел сухие радужные разводы мумий слёз Ксюши в конце письма. Эгоистичный разум бунтовал, сканируя фразу из письма: «… фамилию мама велела вписать нашу».

***

Год, как выстрел 115–ти миллиметровой пушки танка, пролетел мгновенно и взорвался, разметал ещё один застойный клочок земли.

Воронка в прежних понятиях о жизни и летящие осколки изрешетили стёкла розовых очков гражданской жизни. Макс понял, что чисто – мужская компания в армейских рамках – это ярмарка амбиций и унижения человеческого достоинства.

Макс, Есен и Стёпка по понятиям (армейским) перешли в ранг «фазанов».

За сто дней до выхода «Приказа Министра обороны об увольнении в запас военнослужащих срочной службы…» «старики», готовящиеся к «дембелю» выбирали «петуха» из числа молодого пополнения рядового состава заряжающих.

Василёк Юдин, как никто другой подходил на эту роль - худющий, с длинной шеей, звонким мальчишеским голосом и мягкотелостью характера.

После отбоя, когда в казарме гасили свет, в руках со свечой он забирался на второй ярус кровати и, стоя по стойке «смирно» кричал, отсчитывая дни:

- Старики, день прошёл!

«Старики» хором в ответ кричали:

- Х… с ним!

- До «дембеля» осталось 99 дней!

- Ура! Ура! Ура! – троекратно кричали «дембеля – старики».

После чего Василёк читал стишок на ночь:

- Старики, спокойной ночи,

Пусть вам снятся карие очи,

И за бугром хоромы,

И Приказ Министра обороны!

И вот Василёк дул на свечу, и лишь после этого сон имел право зайти в казарму и укутать измотанных службой солдат.

***

В одну из полуночных посиделок за «чефиром», Стёпка достал с полки пакет и задумчиво, не обращая внимания на Макса и Есена, развернул его.

Там оказалась золотистая пластическая масса. Макс, родившийся рядом с легендарной Чуйской конопляной долиной – родиной знаменитой марихуаны (анаши) – «чуйки» спросил Стёпку:

- Откуда у тебя «план»?

- А я тут за танковым полигоном обнаружил «дербан», небольшую поляну с коноплёй. Думал дичка безпонтовая, потёр головки, оказалась отличная «мацанка», короче «дурь» что надо. Хотите попробовать?

Макс отказался. Есен согласно кивнул головой.

Стёпка стал «бодяжить», смешивать в нужной пропорции табак «Беломора» и анаши. Затем «забил косяк», заполнив опустошённую от табака папиросу, закупорив кончик папиросной бумаги, раскурил и протянул Есену.

Максу нравился «кумар» - сладковато – терпкий запах дыма марихуаны.

Ему было забавно наблюдать за друзьями, которые с увлажнёнными глазами погружались в зазеркальную реальность в погоне за «мультиками» - зримыми галлюцинациями.

Лишь по смене настроения он мог понять содержание «мультиков».

Если они беспричинно хохотали, значит, как минимум «Чип и Дейл», а если вдруг угрюмо таращили глаза, то это был явный «бэд трип» - как минимум «Кошмар на улице Вязов».

***

Старший сержант Макс был уже «стариком», вернее «дедом», двухгодичный срок службы заканчивался, оставалось пару с небольшим месяцев до «дембеля».

От Ксюши с «гражданки» пришло второе письмо.

Первым прочитал письмо замполит полка, следящий за моральным обликом бойцов и интересующийся их жизнью до армии:

«Максимушка, любимый, я, наверное, сумасшедшая. Ты не ответил на моё письмо, а я пишу опять. Прости меня, но я не могу без тебя, или хотя бы твоих писем. Да, я бесстыжая, я слабая, навязчивая и глупая, это всё потому, что я до безумия люблю тебя. Прости, ты прав, я дура, опять плачу. Но что мне делать? Мама даже извелась. Сначала проклинала и ругала тебя, а сейчас видит, как я страдаю, даже успокаивает и говорит, что скорее всего то, первое письмо, до тебя просто не дошло. А если и это не дойдёт? Ты даже не узнаешь, что у тебя есть красавица дочка и ей уже один годик.

Мама говорит, езжай к нему, я посижу с ребёнком. Я боюсь, но я, наверное, и впрямь приеду. Ведь я не знаю, а вдруг ты там женишься и уедешь куда-нибудь далеко и я никогда – никогда тебя не увижу. Это страшно…..»

Замполит не смог дочитать письмо до конца, злость и слёзы душили ранимую душу майора. Он позвонил дневальному в казарму роты Максима.

- Старшего сержанта Черкесова ко мне!

- Товарищ майор, - доложил дневальный, - в девятнадцать ноль – ноль старший сержант Черкесов в составе роты отбыл на полигон для выполнения занятий по ночной стрельбе.

- Завтра, как явится, ко мне!

- Слушаюсь!

Рота Макса выполняла ночные упражнения по стрельбе из танка с ходу с помощью прибора ночного видения.

Макса и Есена, как профессионалов, имеющих 1-й класс по стрельбе из танка, отстранили от занятий, и поставили в паре в оцепление по перекрытию на время стрельбы просёлочной дороги.

Небольшая бревенчатая землянка с грубым столом и скамьёй была специально сооружена на безопасном от полигона расстоянии рядом с укатанной глинобитной дорогой.

Тёмная безлунная ночь высветила яркую россыпь лучистых звёзд.

Макс и Есен завороженно глядели в ночное небо.

А далеко с полигона слышался глуховатый гром выстрелов.

- Тоска, - произнёс Есен, - скорее бы «дембель», домой хочу.

- По бешбармаку соскучился? – пошутил Макс.

- По бабам, – серьёзно и грустно ответил Есен и продолжил. – Макс, здесь недалеко аул, продмаг мой далёкий родственник, может, я сгоняю за бутылкой водки, а то такая тоска и сухой паёк не полезет в горло.

- Ты знаешь, Есен, анекдот про казаха – космонавта?

- Валяй, рассказывай!

- Высадились на Луну два советских космонавта – казах и русский. Русский сразу начал собирать образцы породы, измерять температуру грунта, а казах идёт и в каждый кратер заглядывает.

- Ты что-то ищешь? – спрашивает русский.

- Родственников, - отвечает казах».

Есен улыбнулся:

- Да у нас много родственников по всему Казахстану, потому, что мы помним свою родословную со времён Чингиз Хана. Не то, что вы, не помнящие родства, - и добавил, - ну ладно, жди, я пошёл за водкой.

Опустошённая бутылка водки была заброшена далеко в степь, как не нужная улика, сухпаёк съеден. По тоскливой ночной тишине, с редким гуканьем степной совы, Макс и Есен поняли, что занятия давно кончились, но грузовик «Урал» за ними не приехал:

- Забыли про нас, гады, - выругался Есен, - Хочешь, Макс курнуть анаши, мне заботливый Стёпка дал забитую папиросу, сказал тоска будет – раскурите?

Макс подумал и согласился:

- Давай хоть раз в жизни попробую.

Они, поочерёдно затягиваясь, раскурили «косяк».

Макс, сидя на скамейке, почувствовал, будто кто-то выдернул скамейку из под него. Он оглянулся изумлённо и сказал об этом Есену:

- Это ты поймал «лифт», мне так Стёпка объяснял, когда я первый раз такое почувствовал.

Они вышли наружу. Прислушались, мотора машины не было слышно.

- Пойдём, брат, пешком, про нас забыли, - сказал Есен.

Макс шёл следом за другом, и ему казалось, что каждый шаг это как прыжок в невесомости, он не ощущал своего тела.

Макс не заметил, когда обогнал Есена. Он оглянулся и увидел, что тот лежит рядом с дорогой на жёсткой выжженной степной траве.

- Ложись рядом, Макс, посмотри на небо. Клянусь, ты никогда такого не видел.

Макс послушно прилёг рядом лицом к звёздной вечности. Он закричал от удивления:

- Это летающая тарелка!

- Точно, - ответил Есен.

Огибая огромное лекало на звёздном небе, оставляя светящийся хвост, НЛО плавной дугой приближалось к земле, постоянно увеличиваясь в размерах. Когда объект коснулся горизонта, лёгкая дрожь пробежала по земле, сотрясая тела друзей.

Они вскочили на ноги и побежали в сторону посадки НЛО.

Огромное, сверкающее многоцветными огнями колесо лежало посреди бесконечной чёрной ночной степи, как большой потолочный светильник, упавший на пол.

Есен и Макс быстро приближались к чудному объекту, но тут неожиданно поперёк их пути встал тентованный военный «Урал».

Из машины выскочили военные в незнакомой друзьям форме, молча скрутили, связали друзей и бросили в машину.

***

Макс очнулся и, чувствуя страшную сухость во рту, проговорил:

- Где я? Пить хочу!

Рядом появился боец и протянул фляжку с водой.

- Вы на «губе», товарищ старший сержант. Вас и вашего товарища Есена спящими привезли на гауптвахту по приказу вашего ротного командира. Он сильно ругался и сказал:

«Пусть эти сволочи очнутся на губе. Нажрались в оцепленении, самовольно покинули пост и уснули в степи.»

В одиннадцать утра приехал на «Уазике» злой ротный и забрал двух «дембелей» с гауптвахты.

- Вы что устраиваете, хотите в штрафбате продолжить службу?

- Никак нет, товарищ капитан, - ответил за обоих Есен.

- Так какого чёрта?

- Мы летающую тарелку хотели посмотреть.

- Молчать! Забыть! Или вообще исчезнете из списков части, да и вообще из списков землян!

Ротный провёл разъяснительную беседу с друзьями, и они навечно забыли незабываемую картину приземления НЛО.

***

Дневальный в расположении роты, увидев Макса, прокричал:

- Старшего сержанта Черкесова срочно к замполиту полка.

- Что же ты, кобель, делаешь? – с порога начал отчитывать Макса замполит, - Нагулял дитё и сбежал в армию? Сволочь ты, Черкесов!

- В чём виноват, товарищ майор? - давно и дружно знакомый с замполитом спросил Макс.

- На, гад, читай, - майор протянул письмо Максу.

Макс читал письмо под пристальным сканирующим взглядом замполита. Закончил чтение, опустил руки и плечи, слёзы душили горло:

- Товарищ майор, - спросил он с дрожью в голосе тихо, - а можно я позвоню Ксюше домой по вашему телефону?

- Не можно, а нужно! – сказал майор и развернул телефон наборным диском к Максу. - Код города знаешь? На, вот, смотри, - и он протянул Максу армейский справочник кодов.

- Алло, я вас слушаю, - узнал он голос тёщи.

- Ксюшу позовите.

Гробовая тишина с той стороны провода длилась бесконечную минуту. Затем Макс услышал тревожный и тихий голос тёщи:

- Ксюша, тебя Максим…

- Алё, алё!!! - раздалось с той стороны рыдающее и смеющееся счастьем эхо голоса Ксюши.

- Слушая меня, Ксюша, внимательно, - взяв себя в руки, строго произнёс в трубку Макс, - никуда тебе ехать не надо, через два месяца сам приеду. Не вздумай там выходить замуж! Береги дочурку. И слышишь, прошу тебя и твою маму(!) – идите и перепишите ребёнка на мою фамилию!


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments